OCR: Марсель из Казани, / «Как примирить делание денег со спасением души».

Ещё труды С.Л. Рубинштейна: /bib.html#rubinstein

Дневники. О философии и философе

(автобиографический портрет ученого)

И значительность философа и оригинальность заключается (проявляется) в том, что, когда его мысль входит в мир, то бытие в своем отношении к ней должно вы­явить новые, доселе сокровенные, но наиболее для него основные в своей значи­тельности черты...

Философ заставляет звучать струны своего бытия, вызывая резонанс и, таким образом, вызывая и определяя (наиболее) чистые звуки и симфонии бытия. Это творчество философа не значит, что он берет бытие; субъективно — только каково оно для него, а не так, как оно само есть. Это значит, что, когда он входит в бытие, полнее (совершеннее) проявляет и само себя... — то, что оно само есть для самого себя, —для него впервые становится более совершенным и только то, что оно по­истине есть для самого себя (находит себя и определяется, что оно само есть).

Так вообще познание не есть отображение или «копия» повторения бытия, а восприятие и творчество. Познание бытия — что-то новое, которое выявляет со­кровенное...

У одних (философов. — К. Л.) больше индивидуального, но нет способности к объективации... у других — объективация, научность, но он вытравил в себе про­блемы всей жизни, биение большого сердца — биение жизни и потому нет инди­видуального. Лишь когда соединится одно и другое — возникает сознание под­линного, великого — оно должно вобрать в себя все переживания, все сокровен­ное, все порывы большого сердца, поглотить весь заряд его душевной энергии и дать ему совершить объективацию.

Оригинальность философа. Гильдебрандт пишет о том, что мир, вопреки всем материалистам, не аморфная масса, а бесконечная пластичность организации, на каждое требование реагирует какой-то функцией.

Так философ, я сказал бы, одним своим присутствием в мире, который есть не покой, а находящийся в бесконечном устремлении и в себе довлеющем напряже­нии, выявил в бытии самое сокровенное и самое основное. И значительность фи­лософа заключается в том, что сущее в своем отношении, в своей реакции на него впервые выявляет, но не случайные, а именно типичные свои аспекты. Всякий но­вый фактор, включающийся в бытие, заставляет бытие определиться в своем от­ношении к нему... Мир, вопреки всем материалистам, весь мир не сплошная мас­са, а пластичный организм.

Я хочу познать самое истину, хочу постичь само добро, чтобы соединить меня с ним, став между нами, нас разъединяет, меня от него отстранит, самое истину и добро, а не их явление, отражение их в другом — я хочу постичь самое истину, са­мо добро, самого Бога и потому — я сам должен их постичь. Это мое дело, дело мо­ей жизни, моей души, моей судьбы, и никто, помимо меня, не может сделать это за меня. Никаких посредников я не терплю. Я должен найти самого Бога, и потому сам должен его найти.

Чем больше груз учености, тем большей должна стать соответственно и сила мысли, чтобы поднять его ввысь. Ребенок в возрасте вопросов, когда впервые в нем пробуждается пытливая мысль, задумывающаяся над явлениями неведомого ей мира, ярче и очевиднее говорит о том, что человек по-настоящему это мысли­тель, чем иной ученый.

Но и мудрость прекрасна, только если она не бессильное стариковское раз­мышление извне, со стороны как будто остановившейся или мимо идущей жиз­нью. Мудрость прекрасна, только если она страсть и действие, только если сама она жизнь.

Искательства вы не увидите во мне никогда.

Гоняться за счастьем, за успехом я не намерен. Пусть счастье, если хочет, го­нится за мной, за ним я не гонюсь.

Нет! Не нужно только брать счастье мелко, как утеху и благополучие преуспе­вания. Но жизнь должна быть счастьем или, скорее, ликующей радостью, радо­стью, поскольку она стремление и достижение, поскольку она борьба за великую цель, за правое дело и победа в этой борьбе.

Готов я к жизни суровой и одинокой. И жизнь такая будет на самом деле не су­ровой и не одинокой для меня. Живу я не в Дубултах, не в Москве, а во Вселен­ной — в ее просторах, далях, перспективах всей Вселенной силой и полнотой ее несокрушимой вечной и величавой жизни. И душе моей просторно и светло.

Всегда бывает как-то особо хорошо в жизни — когда вдруг окажешься неиз­вестно где — вот как сегодня. Когда ты в Дубултах или Майори, ты всего лишь в Дубултах или Майори, и даже когда ты в Москве, ты тоже только лишь в Москве. Но когда ты неизвестно где — на неведомой тебе тропинке на неведомом берегу — ты где-то во Вселенной — живется и дышится безбрежной жизнью.

И все же Вселенная без человека — пустота! Лишь в единении с человечеством ты человек.

Понять по-настоящему человека и межлюдские отношения, чтобы сделать их совершеннее, — это все же самая человечная и самая прекрасная из всех задач.

Человек должен был бы постоянно помнить, что всей своей жизнью, каждым своим поступком он чертит образ свой в сердцах людей. Помни он это, он жил бы по-другому. Но забывать нельзя.

Любовь к абстрактному человечеству поверх и вне живых людей, которые тебя окружают, — худший враг подлинно живой человечной любви к людям, лучший предлог для бессердечия и равнодушия к ним.

Любить человечество надо в людях, с которыми связывает тебя жизнь, и в них надо любить человечество таким, как оно есть, и таким, каким оно будет, таким, как оно становится и каким мы же должны его сделать.

«Бог» — это людьми возвышенный и обоготворенный субъект и вместе с тем — объект до совершенства доведенной такой любви. Всякое злобствование — всегда от бессилия, от собственного ничтожества, ни от чего другого. Злоба у людей — от бессилия, от какой-то внутренней неполноценности и слабости. Чтобы вылечить их, надо придать им силы, настоящей внутренней силы — возможности делать людям добро. Для того чтобы быть великим душою, нужно быть сильным. Кре­пость духа — от нее и мужество и величие души. Когда чувствуешь себя внутри по-настоящему сильным, столько бывает в душе нежности к людям. Чем больше у человека власти, внешней силы, тем гибельнее отсутствие у него внутренней силы, силы душевной, духовной, делающей человека великодушным (и притом именно духовной, душевной, а не просто и не только интеллектуальной).

Любовь есть высшее — не умствовать, а любить и творить дело любви — вот что надо. Да, любовь есть высшее, но любовь есть чувство, всякое чувство есть ин­тенсивность, как бы объятие, в котором мы также сжимаемся. Эта интенсивность есть как бы заряд, который в действии, в жизни разрядится, и он разрядится тем, чем был заряжен, но что мы сжимаем в интенсивности нашего чувства и что должны в него включить — вот вопрос, на который любовь не дает ответа, хотя и заключает его. Каждый наш шаг и каждый поступок в напряженной атмосфере жизни есть разряд потенцированных сил, каждое действие жизни есть суждение о природе сущего и правде Божией.

Каждый человек, действуя и живя, попутно записывает в книге мира свою ис­поведь и свою религию.

Я как будто бы ученый, основное дело которого — научная работа. Но если го­ворить правду — я всегда думаю и всегда так чувствую: достойно жить, жить так, чтобы глядя на тебя, рядом с тобой легче и лучше было жить по-настоящему дру­гому, — это нечто несравненно лучше и больше, чем писать ученые книги.

Хороша по-настоящему не ученость, и даже не ум, а мудрость, мысль, прило­женные к жизни, неустанно работающая над ней, ее пронизывающая и осмысли­вающая, мысль, которая знает и учит, как верно жить.

Аскетизм прекрасен — так же как любовь и страсть, но прекрасен аскетизм не умерщвленной и высушенной, а огненной и пламенной души. Аскетизм прекра­сен, когда он — страсть.

Аскетизм — это ревность, охраняющая любовь к чему-то бесконечно большо­му и дорогому от любвей маленьких и ничтожных.

Аскетом по-настоящему может быть только тот, кто пламенеет от любви. Аске­тизм — целомудрие влюбленных.

Вопрос о способностях человека, поставленный по-настоящему, это не просто вопрос о пригодности человека к той или иной профессии или к любым профес­сиям. Вопрос о способностях человека неизмеримо шире. Вопрос о способностях человека неизмеримо глубже. Вопрос о том, на что способен человек, это вопрос о самом человеке, его природе, его возможностях, его будущем — вопрос о том, что он есть и чем он может стать. Человек способен не только изготовлять станки и доить коров, человек способен не только овладевать тайнами иной техники и пи­сать ученые книги. Человек — такой, каким он есть и каким он будет, каким он становится, — венец и украшение Вселенной. Человек способен жить такой про­стой и вместе с тем — величавой, такой поистине прекрасной человечной жизнью, что светлой и радостной становится вся жизнь вокруг.

Среди природы этот первозданный покой мне в душу снизошел и мудрость яс­ная явилась.

Покой в моей душе не чувство человека не у дел, ушедшего от жизни и ее тру­дов, а лишь конец смятению чувств и сохранность всех сил для новых дел, для жизни мужественной и правдивой.

Настало время, пришла пора для мудрости и для труда. Пришла пора для под­ведения итогов. Пусть это время будет для меня порой не прозябания и не отдох­новения, а напряжением всех сил для завершения трудов. Пришла пора собрать все помыслы, все силы воедино и бросить их на завершение и оправдание жизни.

Жить кое-как и как-нибудь я не могу и уходить из этой жизни с чем попало я не хочу.

Для человека — в отношении самого себя — реально существует не смерть, а завершение жизни. Суть в том, что после вовеки веков ничего уже не исправишь и не наверстаешь: жизнь — ответственность! Жить с таким пониманием жизни и смерти — значит жить в вечности, воспринимать своих друзей в аспекте вечности.

Завершение жизни... После этих двух трактатов, которые я должен завершить — и о мышлении, и об общих проблемах гносеологии, надо — это главное — надо как можно скорее, чтобы это главное не осталось невыполненным и без спешки, что­бы она была зрелой — написать, непременно написать книгу не ученую, простую, человечную, для всякого понятную, всем близкую и доступную — книгу моего сердца — о человеке, о жизни, о человеческих отношениях, книгу о человеческом счастье, книгу — это еще несравненно важнее — о больших внутренних движениях.

Настоящий человек — это преобразователь жизни, мыслитель и музыкант — не одно или другое, не прежде всего одно, а затем другое или третье, а все вме­сте — одно в другом.

Настоящий мыслитель по большей части человек одной державной мысли. Слушал Кармен, наслаждался всеми фибрами души страстной музыкой Бизе и думал, страстно думал.

Да, пусть живет она — буйная, своевольная, беспощадная, лишь бы подлинная, настоящая, разящая хотя бы и мое собственное сердце — сильное и щедрое, оно и любит не себя, а красоту и очарование жизни. Она одна и та же сила жизни, сила страсти подлинной, ни с чем не сравнимая в любовном чувстве, Кармен и в таком же страстном неопровержимом порыве моей мысли. Нет в жизни ничего прекрас­нее и прекрасно по-настоящему только одно то, что в неудержимом порыве жизнь несет в себе неизгладимую печать этой подлинности.

Передо мной отчетливо встала в последнее время мысль о приближающемся конце. Результат один — жизнь наполнилась большой и прекрасной, затаенной патетикой.

Две есть в жизни прекрасные поры, когда человек больше всего человек — пер­вый взлет ранней молодости и пора завершения с ее скрытой патетикой.

Формы зла все изменяются, а зло все остается, способы калечения людей ме­няются, а само оно остается. Каждое поколение, борясь против несправедливости своего времени, верит, что следующее поколение будет жить в обетованной земле, а на самом деле на долю каждого следующего поколения падают свои несправед­ливости — и если они и бывают менее крупными, то зато они оказываются более утонченными. Нужно их выкорчевывать на корню.

Двум настоящим людям, которые были для меня неизменным источником му­жества и силы в трудные минуты жизни, — Спинозе и Бетховену — хотел бы, если бы посмел, посвятить я эту книгу. Она родилась в трудное время как плод муже­ства и силы, источником которой был их пример.

«Человек — эхо и зеркало Вселенной». Но Вселенная — это не только вещи, не только тела, хотя бы и астрономические, Вселенная — это не только звездное небо надо мной, но и люди вокруг меня: я — эхо и зеркало человечества! В непрерыв­ном взаимодействии с другими людьми, в котором протекает вся моя жизнь, фор­мируется их и мое сознание. Мое сознание — форма их существования, как их сознание — форма моего существования.

Любовь в глубине своих глубин душевной есть потребность совсем фундамен­тально существовать для других, перейти в другую форму своего существования, почувствовать, как другой человек стал формой нашего существования.

Вот когда опять через все навязанное мне прихотливым и суетным ходом жиз­ни прорвался и вышел я снова на родные просторы философской мысли. И это счастье, что этот завершающий, конечный период моей жизни вернул меня снова полностью к горячим, страстным думам моей юности.

Уходя из жизни, я должен расстаться с миром по-хорошему — я должен что-то хорошее оставить людям на прощанье.

Смерть всегда значительна. Это нечто бесповоротное. Тут ничего не изменить, не поправить. Это что-то окончательное, это совсем всерьез.

Для людей обычно смерть свидетельствует о бренности жизни: мне она гово­рит прежде всего о ее значительности. С жизнью связаны все возможности чело­века, все порывы, стремление достижения. С окончанием жизни все кончается. Когда ее нет — ничего не остается. Жизнь так же значительна и бесповоротна, как и смерть. Она тоже — именно совсем всерьез. Раз прожитая — она уж .больше не повторится.

Какая это была картина. В центре покойник с лицом одутловатым, воско­вым — таким, как будто его никогда не касалась жизнь. Вокруг — столько без­образной старости — отжившей плоти, созревшей для смерти, для гниения. В ней не увидишь отблеска жизни, духа, чувству, даже горю сквозь эти тучные тела едва пробиться. Среди всей этой мертвечины — эта девушка, девочка, почти ребенок. Какая сила, неподдельность страдания, горя, чувства!

Ее слезы, ее, быть может, и недолговечное горе вызвали во мне больше жало­сти, чем угасшая жизнь того, кого она оплакивала. Хотелось подойти, погладить эту опущенную головку, поцеловать маленький кулачок, которым она вытирала вьющиеся из глаз слезы. Надо не мертвецов оплакивать, а беречь от горя, охра­нять, лелеять нежные ростки новой жизни.

Я хотел бы умереть, благословляя жизнь. Мне 66 лет. Пора бы, пора уже, ка-кется, проникнуться сочувствием к старости, проникнуться ее заботами и инте­ресами, а я все еще весь обращен к молодости, и ее горести все еще трогают меня эолыце, чем старческие немощи. Как непостижимо много неиссякаемых жизнен­ных сил в человеческой, в моей душе!

Трепетное, страстное, неугомонное сердце мое — ты все еще опять и опять за-кигаешься, трепещешь и бьешься. Никогда, видно, не знать тебе безразличия, благоразумия, равнодушия, холодного спокойствия. Ты и мертвечина несовместимы — или ты, или она. Пока живешь — ...значит, надо гореть, трепетать, мечтать, зажигаться и страдать.

Долг мой ясен. Промедление невозможно. Нерадивость была бы преступлени­ем. Для завершения жизни, прежде чем ее закончить и уйти, я еще должен создать три книги. Мой первый труд уже близится к концу. Сегодня я даю обет священ­ный: всю сердца кровь, все пламя жизни, всю силу духа моего отдать для заверше­ния и третьей книги — завершающей, любимой, о правде и добре, об этике, о чело­веке. В ней смысл и оправдание моей жизни.

За год, который близится к своему концу, я создал книгу, которая, быть может, в какой-то мере оправдает мою жизнь как человека науки. За этот год я утерял на­дежду, появившуюся в его начале на то, что в жизнь мою войдет вместо любви способная облегчить мой путь сердечная дружба.

Мужество, но не холодное, стоическое, защищающее себя от жизни, а испол­ненное силы и порыва, утверждение жизни и великодушия — оно отныне сердце­вина моей души. Всему, что есть в жизни мужественного и великодушного, хотел бы я посвятить свой труд. Оно пусть отныне возрастает и ширится в моей душе.

18 апреля 1958 г. Слишком долгая по моим силам после болезни прогулка, медленным шагом в раздумье, во время которой пришла мысль об этой книге. Вечером — музыка — потрясающий концерт Ван Клиберна. В жизни моей было немало трудностей и спадов, но в целом она вся шла по восходящей.

Люди, которые достигают своих вершин в более ранние годы, могут затем на протяжении всей последующей жизни пользоваться плодами достигнутого: в этом их большое преимущество.

Те, жизнь которых идет по восходящей, так что вершина их достижений на протяжении большей части жизни еще где-то впереди, перед ними, лишены этого преимущества. Их жизнь менее выигрышна, но в ней есть зато что-то возвыша­ющее, несравненное чувство постоянного восхождения.

Познание мира как открытие истины, борьба — иногда героическая — за нее (приобщение к миру), с одной стороны, и овладение им на благо человека — с дру­гой, восприятие прекрасного, красоты в природе, создание ее в искусстве, мужест­во в борьбе с природой, преодоление опасностей — все это, не относясь непосред­ственно к этическому (признаком которого является отношение человека к че­ловеку, к людям), создает, составляет то душевное богатство, питает ту душевную силу человека, которая составляет необходимую предпосылку, основу, внутрен­нее условие этического отношения человека к человеку. Хорош к другим, добр только богатый и сильный человек, поскольку ему есть что дать другим, — весь вопрос, в чем это душевное богатство и душевная сила.

О профиле или рельефе настоящего человека: не всякий значительный чело­век при всем своем богатстве имеет определенный профиль и рельеф. Он по пре­имуществу сосредоточен на чем-то одном, во всяком случае — немногом. Но свой профиль он может выявить не через эту сосредоточенность на одном, а через соот­ношение того, чем он занят, увлечен, на что он завязан, с тем, чем он еще может быть, с тем, к чему его отношение скрыто, неясно для него самого. Профиль чело­века проступает через совокупность его отношений к жизни, как их ансамбль, как их композиция, как их выраженность, согласованность.

Свобода и право сомнения, необходимость проверки, индивидуального разума и индивидуальной совести. С другой стороны — вечные истины.

«Наедине с самим собой» — проблема самоусовершенствования — критиче­ский анализ того, как на протяжении жизни решалась эта проблема.

С чем человек приходит в этот мир, что он созидает в нем и что оставляет, ухо­дя? Ответы на эти вопросы, по существу, определяют координаты человеческой жизни. Однако они не охватывают своими определениями того, что претерпевает в этой жизни человек, что он преодолевает и что побеждает. Отсюда — координа­ты возможностей и реальных деяний человека должны быть помещены в другое измерение — целого мира, в котором человек ищет и находит (или не находит) свое место, в котором он испытывает воздействия и страдание, в котором он одно теряет, а другое приобретает взамен! Последнее и составляет собственно содержа­ние и смысл человеческой жизни.

Чем больше развито в человеке творческое начало, тем меньше он принимает то место, в которое его забросила жизнь, тем меньше он принимает как данность самого себя, тем больше он испытывает стремлений найти свое место в мире, со­измеримое своей особенности.

Возможна ли свобода в нашем обществе — обществе абсолютного тоталита­ризма, обществе социального принуждения и уничтожения всякого достоинства человека? Эта проблема имеет несколько сторон — первая и, вероятно, самая оче­видная и трагическая — это физический террор, физическое уничтожение челове­ка, т. е. внешнее, доведенное до абсолюта, принуждение. Вторая — это несвобода и принуждение, которое идет по линии внутреннего. Это самый сложный аспект несвободы — фактически люди добровольно становятся несвободными, лишают себя свободы индивидуального выбора, ответственности, риска. 'Это конформизм и добровольное угодничество. Оно само идет навстречу принуждению, придавая ему добровольный характер. Наконец, люди, лицемерно действующие в условиях несвободы. На первый взгляд они и есть те, кто действует угоднически. Но лице­мерие это одновременно и ложь, неправда. Действуя в соответствии с требования­ми режима, они на самом деле не признают этих требований, т. е. их сознание и действие раздваиваются. А люди, казалось бы — свободные внутренне, честные, несогласные с внешним принуждением, но в таком случае они должны либо всту­пить в борьбу с режимом, либо скрывать свою внутреннюю свободу.